Первого мая 1945 года над Берлином воспарило Знамя Победы – символ Народа-победителя. Выбор места для него – здание рейхстага – был предопределен Верховным Главнокомандующим.
Развалинами началось и ими же закончилось недолгое, но самое разрушительное в истории человечества преступное правление.
Когда в 1933 году рейхстаг был сожжен в интересах нацистов, они вряд ли задумались о знаковом характере этого события.
Обвинялись в поджоге, как указано в судебном протоколе, каменщик Маринус Ван дер Люббе, служащий и бывший депутат рейхстага Эрнст Торглер, публицист Георгий Димитров, студент Благой Попов и сапожник Васил Танев.
После семимесячного предварительного расследования начался суд, вошедший в историю как Лейпцигский процесс.
Публицистом был будущий глава Коминтерна и один из самых известных в мире коммунистов и борцов с фашизмом.
Скамью подсудимых Димитров превратил в трибуну для обличения национал-социализма.
Процесс привлек внимание всего мира. Его посетило большое количество журналистов из разных стран мира: тех, кому это было позволено. Впервые в истории судебные заседания транслировались по радио.
Изображая демократизм, национал-социалисты хотели продемонстрировать свою чистую победу над коммунистами в суде. Но в отсутствие доказательств причастности к поджогу рейхстага всех обвиняемых, кроме застигнутого на месте и, по всей видимости, использованного нацистами Ван дер Люббе, процесс превратился в борьбу идей.
Его кульминацией стал допрос в качестве свидетеля премьер-министра и министра внутренних дел Пруссии Германа Геринга.
Острые вопросы Димитрова заставили Геринга потерять самообладание.
В конце допроса он заявил: «Это было политическое преступление и мне сразу же стало ясно и ясно по сей день, что ваша партия – это партия преступников ... вы в моих глазах мошенник, которого надо просто повесить».
Хамство и неуважение в суде проявил Геринг, а слова был лишен Димитров.
Его последней репликой в адрес свидетеля было: «Вы боитесь моих вопросов, господин премьер-министр?». На это последовал уже совсем истерический ответ Геринга: «Это вы будете бояться, как только после суда попадете ко мне в руки, подлец!».
В суде нацисты проиграли бой коммунисту Димитрову. Но за его пределами выиграли. Год Лейпцигского процесса стал годом триумфа гитлеровской партии.
Обвинение коммунистов в поджоге рейхстага позволило моментально принять Указ «О защите народа и государства», открывший путь к диктатуре нового рейха.
Мандаты депутатов-коммунистов были аннулированы, коммунистическая партия разгромлена и запрещена.
Веймарская конституция продолжила существовать, но не действовать. Воля фюрера – вот наша конституция, изрек любимый юрист Гитлера Ганс Франк, повешенный впоследствии в Нюрнберге.
Право, действительно, было вскоре замещено личной волей фюрера и коллективной идеологией нацизма.
Оказалось, что рейхстаг, за места в котором бились нацисты, в новых условиях оказался вообще не нужен: как парламент он уже ничего не решал. Последнее его заседание состоялось в здании Кролль-оперы в 1942 году. Депутаты пели хором и прославляли тотальное гитлеровское правление: законодательное, исполнительное, судебное – объединенное в одних руках.
Но преступная власть, утверждающая себя на огнях пожарищ, от них же и погибает. Таков закон истории! Опьяненные успехами на фронтах и в тылу нацисты не предполагали, что Лейпцигский процесс закончится Нюрнбергским трибуналом, а развалины рейхстага образца 1933 года – такими же развалинами победного для нас 1945-го.
О правосудии войны и мира от Лейпцига до Нюрнберга и после него расскажет наша выставка, представленная в общественных пространствах Восьмого кассационного суда общей юрисдикции.
Мы узнаем о героизме подсудимого Димитрова на Лейпцигском процессе и его личном поединке с фашизмом.
О работе советских военных трибуналов и делах в отношении фашистских оккупантов и изменников Родины после принятия Указа от 19 апреля 1943 года № 39 «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников родины из числа советских граждан и для их пособников». Об одном из первых таких процессов – по делу о зверствах немецко-фашистских захватчиков на территории города Харькова и Харьковской области в период их временной оккупации.
О судах блокадного Ленинграда. О той их грани, через которую милость и правда осуществлялись в непокорившемся и гордом городе, ответившем Ленинградской симфонией и операцией «Шквал» фашистским солдатам, собиравшимся 12 августа 1942 года отмечать захват нашей северной столицы.
О Суде народов – Нюрнбергском трибунале и его советских участниках: члене Международного военного трибунала от СССР Никитченко Ионе Тимофеевиче, его заместителе Волчкове Александре Федоровиче, главном обвинителе от СССР Руденко Романе Андреевиче. Право на мир было главным нашим правом по итогам войны, от которой мы пострадали больше всех. Особое мнение судьи Никитченко И.Т. было таким же особым, как у всего советского народа и советского государства. Мы делили последствия и успехи победы с союзниками и в желании мира объединялись с ними, шли навстречу. И если в части смертной казни для главных военных преступников мы были единодушны с американцами, англичанами и французами, то в части оправдания некоторых из них – категорически нет!
О «малых Нюрнбергах» и следовавших после Победы вплоть до нашего времени судебных процессах над немецкими военными преступниками и коллаборационистами. Среди них также были судьи и нацистские юристы, осужденные в рамках процесса, названного: «Суд над судьями». В одноименном американском фильме и советском телеспектакле, снятым по сценарию Эбби Манна, поднимаются важнейшие вопросы от лица главного героя – судьи трибунала: о праве и справедливости, о возмездии и уроках истории, о будущем человечества.
О судебных процессах над нацистами А. Эйхманом, К. Барби и другими. О советском процессе 1965 года в отношении изменников Родины, включая лиц, служивших немцам в Яновском лагере смерти (г. Львов). О возвращении нацистских юристов к власти в ФРГ, о неонацизме, продолжающем и сегодня шагать по нашей многострадальной земле.
В рамках данного проекта будет продолжен подробный рассказ по темам выставки, а пока посетители суда и удаленные пользователи могут прикоснуться к подлинным экспонатам: документам, фотографиям, книгам и иным артефактам, каждый из которых расскажет свою собственную историю.
По словам советского и российского писателя, участника Великой Отечественной войны Льва Безыменского: «Есть, есть высший судия. Это совесть народов, завоевавших в 1945 году великую Победу. Совесть человечества не знает срока давности. Она требует справедливости во имя будущего».
Помня о подвиге нашего Великого народа, Народа-победителя, о вечной славе героев, отстоявших независимость нашей Родины и завоевавших Победу над врагом, мы будем бережно хранить и передавать наше понимание права и совести, милосердия и справедливости идущим за нами потомкам.
Во имя будущего!

В 1943 году английский военный корабль вез в Ливерпуль утконоса по имени Уинстон. Он был подарком для тёзки – премьер-министра Великобритании. Последний попросил у своего австралийского коллеги шесть утконосов для личной коллекции экзотических зверей, но даже один не смог добраться живым до берегов Альбиона. По одной из версий Уинстон умер, когда корабль стал сбрасывать тяжелые бомбы на немецкие подводные лодки. Феноменальные электрорецепторы утконоса 
ощутили далекие,
не слышные человеческому уху глубинные взрывы и не выдержали их. Не выдержали войны. 
Подобная синестезия возникала тогда и у людей, «видевших» звуки войны, «вкушавших» ее цвета. 
Как у Дмитрия Шостаковича, 
видевшего в Ленинградской симфонии Человека, страдающего от войны, Человека, борющегося
с ней, Человека, воюющего за мир.
Как у Алексея Толстого, закончившего в день начала войны создававшуюся почти четверть века трилогию «Хождение по мукам», и написавшего в августе 1941 года: «Чем мы ответим на фашистские зверства? Ненавистью, удесятеряющей наши силы и наше мужество в бою, грядущей победой над гитлеровскими армиями, разгромом их и уничтожением всей системы озверения человека, всей системы вместе с выродками рода человеческого, начиная с потрясучего и припадочного Гитлера. Мы уважаем Человека, мы бережем его, мы боремся за счастье Человека».
Как у многих других: великих и простых, прославленных и преданных забвению – неизвестных героев прошлого.
Среди них были и те, кто выбрал своей профессией и своим долгом служение правосудию. Судьи были среди народа и были неразделимы с ним.
В условиях войны судебная система меняется всегда. В октябре 1941 года, когда враг рвался к Москве, судебные органы столицы были реорганизованы в военные трибуналы. Так происходило и на многих прифронтовых территориях. Защищая Родину, судья должен быть готов отправлять правосудие в тех формах, которые адекватны времени и обстановке. Должен быть всегда готов исполнить присягу. 
Военные трибуналы, чью деятельность в масштабах страны возглавлял и направлял Верховный Суд СССР, как суды были ключевыми звеньями системы, являясь при этом и ее вершиной для всех остальных органов военной юстиции.
Помимо вопросов укрепления правопорядка на фронте и в тылу на военные трибуналы была возложена особая миссия и особая ответственность – организация и проведение судебных процессов над немецко-фашистскими захватчиками.
Вопрос о том, должны ли применяться стандартные судебные процедуры к тем, кто сам своими поступками вывел себя за рамки правил человеческого общежития, поднимался во время войны не раз. 
Столь ужасающими были проявления нацизма, особенно на захваченных советских территориях, что постановка такого вопроса казалась логичной и справедливой.
При этом удивительно, что на внесудебных либо непубличных квазисудебных формах реакции на преступления нацистов часто настаивали западные державы и в особенности Великобритания в лице Черчилля. Относительно главного – Нюрнбергского процесса – британский премьер сопротивлялся до последнего и только в августе 1945 года в Потсдаме было согласовано и осуществлено создание Международного военного трибунала. Позиция же Советского правительства и лично Сталина с самого начала войны была неизменной – только суд, только правосудие для захваченных в плен врагов, совершивших преступления.
Именно поэтому для нас был так важен этот первый публичный процесс, получивший название Харьковского, который прошел в декабре 1943 года и без преувеличения являлся прологом к будущему процессу века.
Судебный процесс о зверствах немецко-фашистских захватчиков на территории гор. Харькова и Харьковской области в период их временной оккупации широко освещался в отечественной и зарубежной прессе, транслировался и записывался на кинопленку.
Известные советские писатели Константин Симонов, Алексей Толстой, Илья Эренбург, являвшиеся военными корреспондентами ведущих газет, писали тогда для них свои заметки и размышления об увиденном и услышанном на процессе.
Военкор газеты «Правда» Толстой 16 декабря 1943 года телеграфировал: «Сегодня в Харькове начался первый судебный процесс, которым открывается эпоха великого страшного суда над немцами, переступившими человеческий закон».
Он же дает следующие, по-писательски острые, характеристики подсудимых.
«Капитан Вильгельм Лангхельд, нацист, офицер военной контрразведки. Он рыжий, чисто выбритый, розовый, с чистым лицом без губ, с коровьими ресницами. Он – истязатель, расстрелявший сто человек, непосредственный участник убийств и зверств над военнопленными и мирными гражданами. Он сидит прямо и чинно.
Рейнгард Рецлав – чиновник германской тайной полиции в Харькове. Это темный шатен с зачесанными назад волосами, брезгливое, скучно-злое лицо без подбородка. В очках. Во время следствий славился нечеловеческими истязаниями. Работал на «душегубке», погружая в нее мирных харьковских граждан, детей, женщин, и лично разгружал трупы и жег их в бараках. Этот сидит менее спокойно и все прислушивается и к русским, и к немецким словам переводчика.
Ганс Риц, физиономия также абсолютно ничем не замечательная, немецкий вострый носик, большой череп, где все же не чувствуется обилия мозговых извилин, ничтожная нижняя часть лица. Этот – заместитель командира роты СС. При допросах избивал людей шомполами, резиновыми палками. Истязал и расстреливал мирных граждан и еще недавно, в июне месяце, был участником массового расстрела в деревне Подворки.
Буланов, изменник, работавший у этих новых хозяев в качестве шофера, вывозивший на расстрел мирных харьковчан и работавший при «душегубке». У этого – сросшиеся, как нарисованные углем, брови, из-под которых посверкивают близко сидящие черные глаза…».
«Встать, суд идет!», – слышит писатель вместе с сотнями людей, присутствующими в зале.
Далее он запишет: «Появляются председательствующий генерал-майор Мясников#rec992517316 и двое судей. Начинается опрос подсудимых. Они вскакивают, подходят к краю загородки и отвечают то, что уже известно … из обвинительного заключения. Опрашиваются свидетели, присягают и удаляются. Затем оглашаются права и обязанности подсудимых. У них имеется право отвода судей, свидетелей и защиты (видные московские адвокаты были назначены для защиты всех подсудимых – прим. автора). Подсудимые заявляют, что отвода они не имеют. Секретарь суда читает обвинительное заключение и оно затем читается по-немецки».
Так начался первый день Харьковского процесса. 
Помимо фактов массовых убийств, совершенных лично подсудимыми,
судом было достоверно установлено, что нацистами налажено серийное производство газовых автомобилей – «газвагенов» («душегубок»), как средств массового убийства мирного населения. 
Данные автомобили, конструктивно оборудованные так, чтобы выхлопные газы выходили в закрытый герметичный кузов, вмещали несколько десятков человек. После того, как в кузов автомобиля загружали людей, водитель сразу ехал к месту предстоящего захоронения или сожжения…Как делал это предатель Буланов.
Отвратительная машина, предназначенная в первую очередь для убийства женщин, детей и стариков, была придумана немецкими инженерами в утилитарных целях, ведь массовые расстрелы мирного населения были по многим причинам неудобны палачам. Большие газовые камеры и лагеря смерти были придуманы ими по тем же причинам.
Мир тогда, во время процесса, еще не знал о подобном использовании достижений техники, так как гитлеровские власти держали это в строгом секрете. Рецлав в ходе допроса говорил, что назначение газовой машины должно было держаться в строгой тайне. Он же подтвердил, что общее количество умервщлённых в Харькове с помощью газового автомобиля составило около 30 000 человек.
Всего же город-миллионник за период оккупации потерял более 80 процентов своего населения: убитыми, умершими от голода и холода, угнанными в рабство. 
Материалы судебных заседаний о работе «душегубок» будут использованы впоследствии в Нюрнберге на процессе над главными немецкими военными преступниками.
«Для немцев смерть в бою легкая смерть, этого им мало за их преступления. Немцы перешагнули в непозволенную область, смертельно запрещенную нравственным законом. Тем самым немцы подставили свою голову под карающий меч суда и возмездия», – писал Толстой в своей статье «Фашистские преступники».
Читая материалы процесса, обращаешь внимание на пронизывающие ткань протоколов судебных заседаний главные вопросы: Зачем? Почему? Для чего был сделан шаг в эту непозволительную инфернальную область? Для чего была проявлена такая нечеловеческая жестокость по отношению к детям, женщинам и старикам, описание которой есть существо обвинения.
Эти вопросы настойчиво бились вокруг скамьи подсудимых, пытаясь проникнуть в их личности, в них самих и врезались в невидимую стену, отделяющую внешне таких же, как остальные люди представителей рода человеческого от самого рода человеческого.
Толстой удивится: «…какая же сволочь эти трое, прижатые вилами, холодные мучители! Хоть бы лица у них были, что ли, сатанинские, а то так, дрянь, плюнуть не на что!» 
Массовые убийства мирного населения – акты, поистине, сатанинского масштаба. Но что же с объяснениями совершивших их преступников?
Лангхельд, цитировавший слова Гете о том, что проклятие зла, порождает зло, пытался объяснить свои поступки общей идеей, которой следовала вся германская армия, характером гитлеровского режима, который «сумел подавить благородные чувства германского народа и воспитать у него низменные инстинкты».
Объяснения остальных были менее образны, но также примитивны.
Риц – эсэсовец, музыкант, сын профессора и выпускник юридического факультета свое участие в одном из массовых расстрелов объяснил так: «Я не мог поступить иначе, майор Ханебиттер (начальник Рица – прим. автора) мог бы обо мне плохо подумать»! 
Он же пытался оправдаться тем, что не получал удовольствия от совершаемых им убийств и зверств, которые являлись следствием выполнения приказов.
Гитлеровской пропагандой и необходимостью выполнения приказов объяснял свои поступки и Рецлав.
«Утверждаю, что такого нравственного падения я еще не видел. Это – атрофия совести», – таков был писательский приговор Толстого, выслушавшего подобные объяснения и оправдания ужасающих и жесточайших преступлений, которых не видело и не знало человечество.
Возможно, он озвучил этот приговор еще раньше, предвидя. 
Например, в «Аэлите» устами марсианского диктатора Тускуба: «Покой души сгорает в пепел. Желание таких опустошенных душ одно – жажда... Жажда опьянения... Пресыщенные души опьяняет только кровь».
Это очень созвучно «новому этюду пресыщенного человека» как характеристике очередной мерзости Ставрогина в «Бесах» Ф.М. Достоевского.
Преступления людей, пресыщенных чужим страданием и нуждающихся в его увеличении – это личная история каждого из нацистов, их личный выбор, который не может быть объяснен никакой пропагандой, никакой средой и никакими приказами. 
А еще… в «Гиперболоиде инженера Гарина», в портфеле мистера Роллинга в 20-е годы XX века лежал план поголовного истребления жителей Харькова, Москвы и Петрограда.
В первые дни после захвата Харькова именно такой план начал осуществлять его первый немецкий комендант Эрвин Фиров. 
Этот генерал впоследствии избежит суда и спокойно доживет до старости в ФРГ, как многие из подобных преступников, оказавшихся в западных зонах оккупации Германии, в руках тех, кто «стеснялся» публичных процессов и справедливого наказания, особенно если речь шла только о преступлениях, совершенных на восточном фронте.
Для Фирова оставлено то возмездие, которым главный Толстой нашей литературы по-библейски предварил «Анну Каренину»: «Мне отмщение, и Аз воздам».
Для подсудимых на Харьковском процессе возмездие наступило 18 декабря в 23 часа 40 минут, когда Военный Трибунал 4-го Украинского фронта, руководствуясь статьей 296 УПК УССР и Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 19 апреля 1943 года, приговорил: Лангхельд Вильгельма, Риц Ганса, Рецлав Рейнгарда и Буланова Михаила к смертной казни через повешение. 
Слово генерал-майора Мясникова завершило ужасный этап жизни города. Слово, правом на которое он был наделен свыше. Так вершился суд Божий судом человеческим. 
На следующий день в 11 часов утра палачи были повешены на городской площади. Приговор приведен в исполнение в присутствии 40 тысяч жителей истерзанного и разрушенного города.
Председатель военного трибунала фронта Андрей Николаевич Мясников в будущем проведет еще не одно подобное заседание, но Харьковский процесс навсегда останется первым в истории человечества настоящим судом над военными преступниками.
В общей сложности 35 лет он отдаст службе в органах военной юстиции, на последней должности занимая пост председателя военного трибунала Московского военного округа. 
Генерал был награжден многими государственными наградами, включая высшие, однако, что может быть лучше слов следующей характеристики военных лет: «Тов. Мясников проявил личную выдержку и мужество, бывая неоднократно в подчиненных ему военных трибуналах, показывал работникам военных трибуналов личный пример работы в боевой обстановке».
На одной из последних фотографий, незадолго до смерти, генерал стоит один в гражданской одежде на аджарском курорте Кобулети и смотрит в сторону моря. Уже мирного тогда и спокойного. Также спокоен и его взгляд. Но бьется в нем грусть пережитого и перечувствованного – синестезия судьи, видевшего чужое страдание и ощутившего его своей собственной душой – тем органом, который не может быть описан в терминах медицины. 
Вспоминая всех наших граждан, погибших и пострадавших от фашизма, своим материалом мы отмечаем личный подвиг военных судей и всех служащих органов военной юстиции, в боевой обстановке отправлявших и обеспечивавших правосудие. Продолжающих делать это и сегодня. Правосудие настоящее – справедливое и законное! Имманентно присущее именно в этих характеристиках нашим, отечественным, идеалам.

Путь к Победе

 

Вынужденные путешествия в Европу

 

В киношедевре Данелии «Тридцать три» житель Верхних Ямок Иван Травкин, отвечая на вопросы журналистки, емко формулирует парадоксальную философию отечественного бытия в острые моменты его столкновений с резко меняющимися временно-пространственными характеристиками жизни.
­­— Вы были за границей?
— …В Берлине, в Праге.
— Вы ездили туда по служебным делам?
— Я не ездил, я пешком.
— В качестве туриста?
— Нет, в пехоте.
В 1960-е уже были такие журналистки — такие люди, на чей век выпали только спокойные, безвоенные времена.
Второй половине прошлого века повезло в этом смысле больше, чем первой. Для той, старшей, биографии часто были прочно прикреплены к верстовым столбам одной или нескольких войн: Русско-Японской, Гражданской, Первой мировой, Великой Отечественной. Дважды за четверть века вынужден был русский солдат ходить в Европу.
Алексей Толстой в июне 1941 г. писал в «Правде»: «В русском человеке есть черта: в трудные минуты жизни, в тяжелые годины легко отрешаться от всего привычного, чем жил изо дня в день. Был человек так себе, потребовали от него быть героем — герой... А как же может быть иначе... В старые времена рекрутского набора забритый мальчишечка гулял три дня — и плясал, и, подперев ладонью щеку, пел жалобные песни, прощался с отцом, матерью, и вот уже другим человеком — суровым, бесстрашным, оберегая честь отечества своего, шел через альпийские ледники за конем Суворова, уперев штык, отражал под Москвой атаки кирасиров Мюрата, в чистой тельной рубахе стоял — ружье к ноге — под губительными пулями Плевны, ожидая приказа идти на неприступные высоты».
Любому Ивану настолько хорошо в «Верхних Ямках», что ему в обычных условиях никуда ехать не нужно. Путешествие для него всегда сопряжено с логикой идеи. Полет на Марс? Другое дело! Хоть во сне, хоть наяву.
И вот герой «Аэлиты» инженер Лось уже готов налаживать межпланетные связи, ища попутчиков, а случайные рабочие обсуждают, долетит — не долетит.
«Трудно с Землей расставаться, — говорит один, — С домом и то трудно расставаться. Из деревни идешь на железную дорогу — раз десять оглянешься. Изба соломой крыта, а — свое, прижилое место».
Другой отвечает ему, что в Европе все взовьются, потому что «на теперь, выкуси, — Марс-то чей? — советский».
И Данелия, и Толстой, даже в жанрово простых, местами наивных своих произведениях, демонстрировали порой потрясающе серьезный уровень осмысления действительности.
И Европа всегда взвивалась от наших успехов. И нам до них не было никакого такого дела, чтобы добровольно оставлять родные пенаты.
Вынужденные наши путешествия на запад всегда происходят под влиянием определенных исторических событий, когда иначе уже нельзя.
А вот как чувствует себя там наш человек?
«Всю нарядность Неаполитанского залива с его пиршеством красок я отдам за мокрый от дождя ивовый куст на песчаном берегу Оки или за извилистую речонку Таруску», — вот так и чувствует, точно по Паустовскому.
Эти чувства очень хорошо передают послания с фронта.
От Первой Отечественной по известным причинам таковых осталось мало. С ростом же грамотности и с появлением открытых писем, как простого и доступного эпистолярного средства, ХХ век стал веком почтовой открытки.
Шли открытки в Россию из Европы от наших войнов и в Первую мировую и в Великую Отечественную.
Читаешь их и видишь любовь к родной земле и к родным людям. В них — желание побыстрей вернуться домой, закончив дело полного разгрома врага. В них нет никаких «европейских нарядностей».
Если удается прочитать несколько открыток одного автора, то складывается порой картина его боевого пути и его личных отношений с адресатами — картина «Триумфа Времени и Правды». И вот ты уже мысленно и сердечно идешь вместе с ним к Победе!
 

Ваня и Надя

 
В январе 1945 года Ваня прислал Наде из литовских пределов открытку с надписью Sveikinu Vardo dienoj («Поздравляю с днем рождения»). Дня рождения не было, просто была под рукой потрепанная чистая открытка.
«Извини, что эта сторона открытки такая, — писал Ваня, —  зато лицевая сторона — замечательная».
Он всегда был спокойно и уверенно краток и любил делать подписи: «Фронтовая память для Нади», «Получишь — пиши», «Желаю успехов в работе с фронтовым приветом».
Также и в текстах: «Надя, передай привет маме», «Пиши, как ты встретила день 8 марта», «Пиши о своем самочувствии», Пиши, что у вас нового».
О себе же почти ничего: «Думаю, что ты газеты читаешь…»
Действительно, Ване, кроме как от Нади, получить сведения о ней было неоткуда, а он же шел со своим полком, и если не о нем конкретно, то о дивизионных, а тем более общеармейских передвижениях информация была и в газетах, и по радио.
Так что о себе ничего не потому, что Ваня был скуп на слова. Вообще-то он был романтик.
Вот открытка с обнимающейся молодой парой.
«Наша встреча», — подписано сверху Ваней.
А на обороте: «Надя, посмотришь… и тоже вспомнишь о встрече… Пойми Надя, что это все, которое ты видишь, говорит за будущую встречу. Только тогда можно располагать на хорошее будущее, когда наша встреча оправдает, что видишь ты на этой открытке. Целую Ваня».
25-го марта летит «ваза с флоксами» и внутри коротко: «Наде, букет цветов… подарок с фронта. У ворот Кенигсберга. Слушай Информбюро».
А через три дня открытка с видом Замка Эльц, что в земле Рейнланд-Пфальц.
«Здесь местность ровная, — напишет Ваня, давая понять, что он по-прежнему у Кёнигсберга, — а этот видочек заснят с карпатских гор, но я пока что туда не дошел».
Значит нет в этом замке, которым восхищаются многие, ничего, что «сердцу нашему милей». Но дойти и туда будет нужно, если будет приказ.
И тут же следом поздравительная открытка, но уже на титульном с немецким Herzlichen Glückwunsch zum Geburtstag, и, конечно, не в связи с именинами, а по случаю.
Открытка красива – две птички на ней мило сидят рядом.
А внутри такие слова: «Если встретиться нам не придется, значит фронтовая наша судьба такова. Поверь дорогая. Враги недалеко и спим мы немного. Нас будит работа родных батарей. И вся наша забота о быстрейшем разгроме врага. Целую, Ваня. С Германий».
Это уже поэзия. А вокруг Вани Восточная Пруссия и рядом считавшийся неприступным Кёнигсберг, который в жесточайших боях войска под командованием Маршала Советского Союза А. М. Василевского возьмут за три дня.
И наших тогда погибло немало, и знал Ваня, какова может быть фронтовая судьба.
Но последняя из известных его открыток пришла из чешских земель.
Srdečně prani – с сердечными пожеланиями сидит на ней яркая брюнетка с голубями:
«Память только для тебя Надя. Возможно и ты, когда одинока. Сидишь сама в ожидании. Своего счастья. Но помни, что настанет счастливый и веселый твой час. Целую, Ваня».

Вместо эпилога

 

Все открытки, кроме одной, без почтовых и цензурных отметок.
Ваня служил в 33-м мотострелковом полку войск НКВД СССР, героически сражавшемся в Ростовской области, бравшем Кёнигсберг и удостоенном за боевую доблесть, проявленную при штурме столицы Восточной Пруссии, воинского почетного наименования «Кёнигсбергский».
В сентябре 1945 года 33-й пограничный Кёнигсбергский ордена Красной Звезды полк с боевым заданием прибыл на территорию Маньчжурии, после чего был дислоцирован на Чукотке.
С другими названием и структурой он существует и сейчас — в составе Пограничного управления Федеральной службы безопасности России по восточному арктическому району – по-прежнему охраняя рубежи нашей Родины.
Это удалось узнать из адреса полевой почты на той, единственной открытке. Есть в ней и фамилия Нади, но пусть она останется тайной.
Главное, что у Вани была Надежда, и мы верим в то, что счастливый и веселый час все же наступил для них двоих.
Верим в то, что наступила Победа!