У всего есть начало и есть конец.

У вас. У меня. У архитектуры.

Мы должны пытаться делать то,

что у нас лучше всего получается,

но должны оставаться скромными.

Ничто не длится слишком долго…

Оскар Нимейер

Заканчивался 1803 год от Рождества Христова.
По Сибирскому тракту, рассекая полозьями ледовую кромку, мчал в восточном направлении возок, в котором сидел в недавнем прошлом капитан первого ранга, а теперь действительный статский советник Алексей Савич Бабаев.
Он спешил во вновь образованный вместе с Томской губернией Томский гражданский и уголовный суд, возглавить который Высочайшим указом было поручено именно ему.
В это же самое время в Западном полушарии его сослуживцы по Балтийскому флоту Иван Федорович Крузенштерн и Юрий Федорович Лисянский мчали на шлюпах «Надежда» и «Нева» по волнам Атлантического океана к берегам Бразилии с первым русским визитом в эту далекую и неизведанную страну.
Суды и суда были по обе стороны Mare Atlanticum.
Еще в 1609 году в городе Сальвадоре по указу Филиппа III, короля Португалии, в столице нынешнего штата Байя был основан Бразильский реляционный суд, преемником которого является Суд Правосудия штата Байя, за плечами которого уже четыре с лишним века судебной истории.
Сегодня в каждом из 26 штатов Бразилии существует суд правосудия штата – главный для региональной судебной системы орган, разрешающий в этом качестве все споры, в которых не затрагиваются вопросы федерального законодательства и федеральной компетенции.
В колониальном прошлом произошло и создание в 1808 году в Рио-де-Жанейро судебной инстанции, от которой ведет отсчет своей истории старейший судебный орган страны – Высший Военный Суд.
Русским консулом в первой столице Бразилии станет в 1812 году участник упомянутой экспедиции Крузенштерна и Лисянского, академик Г.И. Лангсдорф.
Впоследствии главным делом всей его жизни станет научная экспедиция в сердце Южной Америки, которая продлится с 1822 по 1828 год.
В своих дневниках Лангсдорф уделял внимание и вопросам государственного устройства Бразилии.
В комарке Сан-Жуан-дел-Рей он встретил судью Жозе Сезариу ди Миранду, который одновременно являлся интендантом золотоплавилен. Судья провел ему экскурсию по правительственным зданиям, описав особенности местной системы налогообложения.
Бурное развитие золотодобычи требовало надлежащего юридического сопровождения. Описывая экономический упадок города Сан-Жозе, Лангсдорф указывает на отсутствие в нем адвокатов, в связи с чем жители «по малейшему юридическому делу» вынуждены обращаться в центр муниципалитета. «Не помогло этому городу и то, что туда был переведен главный судья», – замечает Лангсдорф.
Судьи, с которыми встречался академик, как правило, еще совмещали административные и судебные функции, поскольку система разделения властей в полной мере не действовала. Однако комарка уже являлась в первую очередь судебным округом. Деление страны на комарки, выступающие в качестве первичных территориальных единиц судебной системы, сохраняется в Бразилии до настоящего времени.
Вышеприведенные записи сделаны Лангсдорфом в 1824 году, т.е. в самом начале пути независимой Бразилии, которая всего двумя годами ранее, без войн и смуты отделилась от своей метрополии, став Бразильской империей – самой продолжительной самостоятельной монархией в истории Нового Света.
В 1828 году Российская империя признает Бразильскую, установив дипломатические отношения, а в следующем году в Рио-де-Жанейро будет учрежден Верховный Суд Правосудия – будущий Федеральный Верховный Суд.
С 1960 года эта высшая судебная инстанция располагается в Бразилиа – новой во всех смыслах столице республики, городе, построенном за три года в центре страны на месте тропических лесов в едином и совершенно уникальном стиле бразильского модернизма.
Конституция Бразилии 1988 года в качестве главной функции Федерального Верховного Суда установила осуществление судебного контроля за соответствием Конституции федерального законодательства и законодательства штатов.
В соответствии со статьей 102 Основного закона Федеральный Верховный Суд также рассматривает в нормативно предусмотренных случаях ограниченное число дел и вопросов по существу в качестве суда первой и апелляционной инстанции.
Однако большинство таких дел рассматривает по существу в качестве суда последней инстанции учрежденный в 1989 году Высший Суд Правосудия, первоочередной задачей которого является обеспечение единообразия практики применения федерального законодательства и рассмотрение в качестве высшего суда по первой и апелляционной инстанции дел общей юрисдикции, не требующих применения механизма конституционного контроля.
Конституция не только учредила Высший Суд Правосудия, передав ему часть полномочий, которые прежде осуществлял Федеральный Верховный Суд, но и упразднила ранее существовавший Федеральный апелляционный суд, тем самым установив более четкую систему обжалования в рамках федеральной судебной системы.
Помимо Высшего Суда Правосудия, в Бразилии существуют три высших специальных суда такого же уровня: Высший Военный Суд, Высший Суд по избирательным делам и Высший Суд по трудовым делам.
Каждый из них имеет собственную вертикаль внутри федеральной судебной системы, однако над всеми ними имеет процессуальное верховенство Федеральный Верховный Суд.
Выделение военно-судебной юстиции в отдельную систему не является редким в мировой практике, чего нельзя сказать о полноценных системах трудовой и избирательной юстиции.
Высший Суд по избирательным делам и региональные суды по избирательным делам, помимо рассмотрения уголовных и гражданских дел, связанных с проведением выборов, выполняют организационные функции.
Например, региональные суды по избирательным делам занимаются администрированием выборных процедур на уровне штатов и муниципалитетов, что напоминает существовавшую в Российской империи систему по организации выборов в Государственную Думу, которой на уровне губерний занимались окружные суды и мировые судьи, входящие в соответствующий округ.
Для обеспечения беспристрастного рассмотрения дел судьи Высшего Суда по избирательным делам назначаются на двухлетний срок полномочий. В его состав входят три члена Федерального Верховного Суда, два члена Высшего Суда Правосудия и два представителя юридической профессии, не являющиеся судьями.
Возникновение трудовой юстиции во главе с Высшим Судом по трудовым спорам связывают с созданием в 1941 году Суда по трудовым спорам, специально предназначенного для решения юридических вопросов, касающихся прав работников и взаимоотношений между трудящимися и руководством.
В настоящее время система трудовой юстиции, призванная рассматривать все индивидуальные и коллективные трудовые споры, включает рассредоточенные по стране суды первой и апелляционной инстанций по трудовым спорам и Высший Суд по трудовым спорам, основной задачей которого является формирование единообразной судебной практики применения трудового законодательства в масштабах страны.
Конституция Бразилии, во-многом реагируя на непростые периоды предшествующей истории, содержит существенный объем гарантий прав и свобод граждан, в связи с чем ее нередко называют Гражданской хартией.
Конституционный статус специализированных высших судов, созданных в таких чувствительных сферах, как выборы и трудовая деятельность, был направлен на то, чтобы дать правам и свободам граждан надлежащий уровень судебной защиты.
Этим же целям служат обязательные для бразильской судебной системы разнообразные примирительные процедуры (консилиация, медиация, переговоры и т.д.), направленные на то, чтобы как можно больше споров было урегулировано до начала их разрешения судом по существу.
Применение закона судьей в соответствии с социальными целями и требованиями общего блага, защитой и поощрением человеческого достоинства – этот прекрасный принцип судопроизводства, содержащийся в статье 8 Гражданского процессуального кодекса Бразилии 2015 года, достоин быть примером не только идеальной, но и реальной действительности.
Здания Федерального Верховного Суда, Высшего Суда Правосудия, Высшего Суда по избирательным делам и Высшего Суда по трудовым делам спроектировал Оскар Нимейер – гениальный мечтатель и творец, человек, создавший наибольшее количество зданий для высших судебных инстанций в мире. Сегодня все они расположены в городе Бразилиа.
Оскар Нимейер прожил долгую, интересную жизнь. В 2012 году в возрасте 104 лет он умер в том же городе, где и родился – в первой бразильской столице.
Коммунистические убеждения, за которые он не раз был гоним в этом мире, он пронес через всю сознательную жизнь.
«Мы с Нимейером – последние коммунисты на этой планете», – сказал однажды его близкий друг Фидель Кастро. Эти люди, несомненно, верили в то, что они говорили, и дела их не расходились со словами.
Убеждения не мешали Нимейеру строить храмы, потому что они для людей. Забота об общем благе определяла характер его профессиональной деятельности, проникнутой жаждой справедливости как социального идеала и мечтой об улучшении человеческой жизни с помощью архитектуры.
Хорошо, что именно Нимейер создал здания главных судебных инстанций Бразилии. Ведь суд, как и храм, существует для людей. А слова «правосудие» и «справедливость» в португальском языке пишутся одинаково.

Да ведь всё на свете

имеет отношение к суду.

Франц Кафка

Квартира с видом на революцию

В то самое время, когда в Зимнем дворце секретарь Петроградского военно-революционного комитета Владимир Антонов-Овсеенко производил арест министров Временного правительства, позволившего ему ранее вернуться в Россию, в дом № 26 по улице Поварской в Москве готовился заехать будущий нобелевский лауреат Иван Бунин.
С первых дней революционного октября по май 1918 года он будет жить в нем, работать и наблюдать, как стремительно меняется мир.
Жизнь подкидывала такие сюжеты, что оставалось только документировать их. Улица могла дать материал и на повесть, и на роман. Достаточно было всего лишь смотреть на нее из окон своей квартиры.
Вот обыденно реквизируются великолепные дома на Поварской, и вывозится из них вместе с жильцами, книгами и цветами в горшках квартирный уют прежних лет.
Вот также обыденно внедряется на их место безжизненная конторская мебель, являя собой новый, «правительственный» этап существования этих дворянских островков стабильности и достатка.
Дневники «Окаянных дней» подводили черту многовековой истории dolce vita, заканчивавшейся тогда в роковом сплетении событий и судеб.
Увиденное и замеченное, без осмысления теряло связь с реальностью.
Бунинские вопросы были беспощадны в своих ответах.
«Почему комиссар, почему трибунал, а не просто суд? – рассуждал он. – Все потому, что только под защитой таких священно-революционных слов можно так смело шагать по колено в крови …»
А вот затерянная в сибирских просторах газета «Знамя революции» писала, что, «создавая трибуналы, отдавая врагов народа на суд народа, на суд лиц, не имеющих юридического образования, законодатель верил, что народ, несмотря ни на что, часто даже ощупью, доберется до правды, несправедливости и ненужной жестокости не совершит».
Вершить суд, да и просто жить во время революции было непростой задачей, и каждый решал ее по-своему.

Метод Маркеса и первый декрет

Габриэль Гарсия Маркес в романе «Сто лет одиночества» дал точные характеристики любого революционного правления.
Великий колумбийский писатель мастерски изобразил «большую любовь к декретам», которую обнаружил революционный лидер Аркадио при управлении городом Макондо: «Иногда он оглашал до четырех декретов в день, приказывая все, что взбредет в голову. Он ввел обязательную воинскую повинность с восемнадцати лет, объявил, что животные, оказавшиеся на улице после шести вечера, рассматриваются как общественное достояние, обязал мужчин пожилого возраста носить на рукаве красную повязку. Заточил падре Никанора в его доме, воспретив выходить под страхом расстрела, и позволял служить мессы и бить в колокола только в тех случаях, когда праздновали победу либералов».
В 1960-е годы у Маркеса было достаточно информации, чтобы обобщить предшествующий революционный опыт человечества. Он сделал это в жанре магического реализма путем препарирования действительности в ее откровенном абсурде без авторских назиданий, что было по достоинству оценено читателями, получившими свободу и простор для размышления.
Для разговора о российской истории метод Маркеса подчас просто необходим, иначе придется обязательно вставать на какую-то из многочисленных баррикад, настолько насыщен событиями каждый миг нашего прошлого, погружаясь в которое мы эмоционально и живо воспринимаем дела минувших дней.
Декрет Совета народных комиссаров «О суде» № 1 от 22 ноября (5 декабря) 1917 года упразднил существующие общие судебные установления, разрешив создаваемым местным судам руководствоваться законами свергнутых правительств лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию.
Тем самым декрет проложил путь создания новых судоустройственных конструкций и форм судопроизводства, запустил и поддержал процесс появления местных судов и трибуналов.
В отсутствие единых правил их создания местные суды стихийно возникали на уровне волостей и уездов в рамках бытового правотворчества населения, а трибуналы – в губернских центрах и крупных городах по воле революционного руководства.
Работали все, как верно выразилось «Знамя революции», на ощупь: без ясных процедур и в хаосе подведомственности, что приводило к значительной путанице в вопросах компетенции и правил судебно-трибунальной юстиции.
Суды и трибуналы существовали под разными названиями, создавались и действовали в разных формах. Критерии выборки и рассмотрения ими дел также различались.
Через полгода после Октябрьской революции народный комиссар юстиции Д.И. Курский обращал внимание на необходимость «проследить процесс создания новых форм Революционного Суда», так разнообразны и неоднородны они были.
Противники декрета обвиняли его творцов в примитивизации правосудия, они еще не верили в то, что власть большевиков – это надолго, считая новые суды мимолетным историческим недоразумением.
«Мы знаем подкладку этой брани (против трибуналов – прим. автора) – классовую борьбу. Трибуналы весьма основательно упрекали в нарушениях некоторых элементарных правил судопроизводства. И это не смутит нас – на наших ошибках мы учимся», – продолжало свою апологию «Знамя революции».
Народ требовал суда и нуждался в нем, потому что даже в самые смутные времена первобытный закон сильного не может стать maxima regula для всех. Пока государство существует, люди будут идти к нему за помощью в любых социальных условиях. Революционная терминология могла сбить с толку, но, если дееспособный орган имел возможность вынести обязывающее решение и обеспечить его исполнение, было не так уж важно его название.
Главные идеологи революционного права большевики П.И. Стучка, М.Ю. Козловский, П.А. Красиков, как выпускники императорских столичных юридических факультетов, имевшие солидный адвокатский опыт, безусловно, понимали зачаточность декретных формуляров, создающих суд, характерный для систем обычного права.
Но для конкретных исторических условий, в которых происходило становление советской власти, важным было в подтверждение легитимности ее правления как можно скорее дать народу суд, не связанный с прежним политическим режимом, реально функционирующий и имеющий действенные полномочия.

Будни революционной юстиции

При всей эклектичности новой судебной системы она с энтузиазмом реагировала на запросы населения, а также использовалась властью для установления социального порядка и упрочения нового советского строя жизни.
Наличие местных (народных) судов и трибуналов само по себе было явлением антианархическим, хотя действовали они весьма свободно и на первых порах не были стеснены рамками процессуальных норм. То, как воплощалась эта свобода в повседневной службе новых судей давало простор для критики.
Газета «День» в конце 1917 года, иронизируя над «великой судебной реформой» наркома юстиции Стучки, в красках рассказывала о деятельности военно-революционного суда Петроградской стороны, расположившегося во дворце князя Горчакова на улице Большой Монетной, затрудняясь при этом определить природу этого суда в соответствии с положениями первого судебного декрета.
По словам обозревателя, такие военно-революционные суды действовали «под сенью районных советов рабочих и солдатских депутатов» почти в каждом районе Петрограда.
Газета называет этот суд трибуналом, хотя очевидно, что по своему типу он являлся тем самым местным судом, созданным в силу декретных норм в качестве замены института мировых судей.
Трибуналы преимущественно рассматривали дела «политические», боролись с саботажем и контрреволюцией, для чего, собственно, они и были явлены миру по замыслу их создателей.
Этот же суд рассматривал обычные дела мировой подсудности, например, по обвинению бывшего милиционера Цыпкиса в похищении из комиссариата револьвера, по иску Евгении Дрогун к бывшему министру Временного правительства Пешехонову А.В. о незаконности увольнения, по иску прислуги к домовладелице Батюшиной о взыскании задолженности по уплате жалованья.
«Вы теперь стоите перед народом, который естественно негодует на ваше поведение», ­­– увещевал Батюшину председатель суда, на что она сразу согласилась уплатить жалование и содержание за две недели, как изначально и было запрошено.
Отсутствие возражений у ответчика воодушевило присутствующую в зале «секретаршу профессионального общества прислуги» заявить себя в качестве представителя по гражданскому иску и требовать от Батюшиной уплатить прислуге жалование за месяц.
«Сумма иска … была определена в расчете, что дело будет слушаться у мирового судьи, теперь – другое дело», – резюмировала представитель.
Батюшина согласилась уплатить за месяц, а в дополнение председатель предложил оштрафовать ее в пользу профессионального общества прислуги.
Обвинители, защитники и даже судьи для участия в совещании были выбраны председателем из числа любопытных слушателей, толпами посещавших процессы новой формации.
С Батюшиной взыскали в пользу прислуги жалование и содержание за месяц в размере 195 рублей, которые она тут же уплатила.
Пешехонов А.В. в заседание не явился, письменно сообщив, что не признает совет народных комиссаров, на что был немедленно и заочно подвергнут взысканию долга в пользу прислуги и штрафу в размере 300 рублей за неуважение к военно-революционному суду.
Районному совету рабочих и солдатских депутатов суд поручил «экстренно взыскать с Пешехонова деньги, не останавливаясь перед описью имущества».
Потрясающая скорость и реальная сила революционных судов не оставляли шансов дореволюционным «конкурентам». Тем более, что закрытие прежних судебных мест началось сразу после победы Октября независимо от декрета.
Так, 10 ноября 1917 года в камеру мирового судьи 8 участка в Мурзинке Строганова К.К. «явилась группа обывателей, представители которой заявили, что по постановлению жителей Обуховского района заседания мирового судьи должны быть прекращены, а помещения реквизированы. При этом мировому судье было разъяснено, что мировой суд упраздняется и заменяется военно-революционным судом, состоящим из рабочих и солдат».
Впоследствии в том же Петрограде уже после опубликования декрета будет принудительно остановлена деятельность главного суда страны – Правительствующего Сената и «первых среди равных» – Петроградской судебной палаты и Петроградского окружного суда.
Пятидесятилетняя эпоха постреформенного императорского правосудия фактически завершится, немного пережив саму империю.
Завершится вскоре и существование смешанной судебно-трибунальной юстиции.

Идеи на баррикадах

Положением о судоустройстве РСФСР от 11 ноября 1922 года будет введена единая трехуровневая судебная система: народный суд, губернский суд, Верховный Суд РСФСР.
Фактически это была прежняя судоустройственная конструкция: мировой судья, окружной суд или съезд мировых судей, судебная палата, Правительствующий Сенат, только без уровня надрегиональных судов, в качестве которых прежде выступали судебные палаты.
Век назад юристы вряд ли согласились бы с подобным утверждением, но они были заложниками момента. Большое полотно нужно созерцать издалека. Мы, имея такую возможность и освободившись от излишнего ригоризма, должны восстановить подлинную историческую преемственность судебной власти от Правительствующего Сената до Верховного Суда Российской Федерации, не выбрасывая ничего из нашего прошлого. Приняв его целиком, со всеми недостатками и достоинствами. Из первых нужно сделать правильные выводы, вторые – использовать и преумножить.
Ярым сторонникам и противникам революций будет сложно на этом пути. Они порой стремятся к одним и тем же высотам духа, но не могут убедить друг друга аргументами рассудка, поскольку их разделяет idee fixe, которой они охвачены и которую делают своим кумиром.
Писатели, не менее великие талантом, чем Бунин, не только принимали революцию, но и восторгались ею, слышали «музыку новых сфер», чеканными исполинскими тактами переворачивающую землю с ее прежними правилами и нравами. Мы сегодня ценим обе стороны этих баррикад. Блок, Маяковский и многие другие не только восторгались, но были влюблены в революцию. А влюбленный не хочет видеть некрасивости в объекте обожания.
Обожание – это как раз тот самый идейный процесс, в котором метафизическое заменяется физическим, божественное – человеческим. Любая идея имеет ограниченно-временной характер, она принадлежит только этому миру и текущей ситуации. Она по большому счету всегда конъюнктурна.
Революционное стремление к созданию справедливого общества насколько бывает прекрасным по своей сути, настолько может быть уродливым в своем воплощении. Причина этого кроется в том, что продвижение идеи, возведенной в абсолют, становится вещью в себе, и тогда целью выступает уже само движение, непрерывная реализация плана.
Идеократический подход всегда нескромен в категоричном отстаивании истины. Мысль об идеале за пределами этого мира, об идеале божественном смиренна по своей сути, но, выступая ориентиром для человеческих сообществ, не претендующих на исключительность, как раз и позволяет построить то самое максимально стабильное общество.

Суд улицы

Бунин продолжал фиксировать реальность:
«Тамбовские мужики, села Покровского, составили протокол:
"30-го января мы, общество, преследовали двух хищников, наших граждан Никиту Александровича Булкина и Адриана Александровича Кудинова. По соглашению нашего общества, они были преследованы и в тот же момент убиты".
Тут же выработано было этим "обществом" и своеобразное уложение о наказаниях за преступления:
– Если кто кого ударит, то потерпевший должен ударить обидчика десять раз.
– Если кто кого ударит с поранением или со сломом кости, то обидчика лишить жизни.
– Если кто совершит кражу, или кто примет краденое, то лишить жизни.
– Если кто совершит поджог и будет обнаружен, то лишить того жизни.
Вскоре были захвачены с поличным два вора. Их немедленно "судили" и приговорили к смертной казни».
Указанный пример имеет хоть какое-то подобие обрамления самосуда «народным» правом.
А вот следующий случай, который произошел в декабре 1917 года на Чугунной улице в Петрограде, такого обрамления не имел.
Хозяйка одной из квартир по фамилии Петрова, обнаружив пропажу 15 рублей, обвинила в краже шестнадцатилетнего подростка. Поскольку обвинение было произнесено публично и на улице, собравшаяся толпа схватила мальчика и повела в комиссариат, однако по пути он был утоплен в Неве. В это время хозяйка квартиры обнаружила пропажу, вспомнив, что сама спрятала деньги, о чем стало известно общественности. Толпа повела в комиссариат уже Петрову, однако ее ожидала та же участь, что и подростка.
Жестокая расправа уличного суда была скорой и беспощадной.
Газеты революционного 1917-го пестрели подобными примерами в ставших уже постоянными одноименных рубриках.
Бунин начал писать о самосудах применительно к власти советов, но они все же были порождением слабости Февраля.
Октябрь со своими трибуналами и местными народными судами как раз эффективно завершил эту уличную дикость, регулярно творимую буквально под окнами учреждений, в которых представители временного режима соревновались в либеральности, стоя на руинах умирающего государства.
Улица, которая вершит суд – это явление настолько уродливое и подлежащее безусловному осуждению, насколько и любые попытки принять, понять, а тем более оправдать его существование.
Упомянутые тамбовские мужики ничем не отличаются от линчевателей, промышлявших такими делами на североамериканском континенте чуть ли не до конца XX века. Те тоже самовольно и бессудно карали за преступления и были уверены в своей правоте.
Ни один народ не имеет каких-либо особых качеств зверства, чтобы обвинить его в приверженности подобным практикам.
Проблема возникает тогда, когда эти практики допускаются государством или обосновываются обществом, расширяя тем самым возможность несанкционированного насилия, которое сущностно является бóльшим преступлением и социальным вредом, чем то частное противоправное деяние, пусть даже впоследствии подтвержденное, против которого это насилие было направлено.
«Тамбовские мужики» появляются не в одночасье.

Блеск и «нищета» присяжной адвокатуры

Среди арестованных уже упомянутым Антоновым-Овсеенко был министр юстиции Временного правительства П.Н. Малянтович, на момент ареста политик, а до Февральской революции присяжный поверенный, сделавший имя и получивший известность на защите обвиняемых в политических преступлениях. Адвокат революционеров и, по сути, самой революции, каких тогда было немало.
«Встретил адвоката Малянтовича, – запишет Бунин. – И этот был министром. И таким до сих пор праздник, с них все как с гуся вода».
Как же возникло до революции такое количество видных, известных, знаменитых, даже легендарных, как Ф.Н. Плевако, адвокатов? Людей весьма способных, иначе не получили бы они массового пути в политику и в высшие сферы государственного управления в феврале 1917 года.
Присяжная адвокатура есть плод Судебной реформы и Судебных Уставов Императора Александра II.
Судебные Уставы открыли новую эпоху в истории суда и правосудия в России. Глубиной проработки вопросов, цельностью и лаконичностью норм, оригинальными подходами они заинтересовали многие страны мира.
Представители Северо-Американских Соединенных Штатов приезжали в Россию изучать наше судебное право и наш опыт судебного реформирования.
Судебная реформа была огромным шагом вперед и давала шанс совместным, бережным к ее смыслам способом практически развить ее до максимально возможного в этом несовершенном мире качественного состояния.
Этот масштабный проект должен был объединить всех служителей закона, представителей юридического сообщества, которые, безусловно, всегда будут иметь разность суждений по частным темам, но по базовым должны сохранять единство.
Понимание важности единства пришло не сразу.
Адвокат А.А. Гольденвейзер, эмигрировавший после Октябрьской революции в США, в 1952 году писал, что «в России адвокаты концентрировали на себе почти весь тот энтузиазм, с которым общество приняло судебную реформу. Именно адвокаты считались главными выразителями гуманных идей Судебных Уставов».
Был ли верным значительный приоритет адвокатуры в глазах общественного мнения, внимание которого она с радостью принимала и которому в итоге хотела служить?
Гольденвейзер уже так не считал.
Основным замыслом Судебной реформы было создание нового суда – скорого, правого, милостивого и равного. Для всех.
Чтобы он стал таковым, следовало возвысить судебную власть, дать ей надлежащую самостоятельность и утвердить в народе уважение к закону.
Высокие цели требуют всеобщих усилий. А вот были ли они, эти всеобщие усилия?
Оценка Судебной реформы порой сводится к тому, что благие намерения реформаторов попросту не выдержали столкновения с мостовой жизненных реалий.
Образное сравнение авторитетным правоведом А.Ф. Кони Судебной реформы с островом в реке наводило на мысль о том, что государство и народ не были к ней готовы. Хоть с мостами к этому острову, хоть без них – многим нравилось называть Судебную реформу очередной маниловщиной.
Другие, восхваляя реформу в ее первооснове, ругали государство, которое препятствовало ее осуществлению, не решилось ввести ее полностью на всей территории страны и занималось постоянными контрреформами.
В подобных насыщенных критикой дискуссиях зачастую забалтываются главные смыслы, которые сегодня должны помочь нам не только отмечать юбилейные даты как дань памяти вкладу предков, но и практическим образом использовать их наследие.
Чтобы понять суть явления, нужно уяснить не только, что сказано, но и для чего сказано.
Для чего Кони, председательствуя в Санкт-Петербургском окружном суде на процессе В.И. Засулич, так выстроил свою напутственную речь перед присяжными, что в их сознании укрепилась опасная мысль, обелившая преступное деяние подсудимой ореолом высоких слов о необходимой обороне общества от действий государства?
Засулич, напомним, открыто стреляла из револьвера в столичного градоначальника Ф.Ф. Трепова, ранив его, что было как минимум покушением на убийство хоть по нормам Уложения о наказаниях 1845 года, хоть по советским и современному российскому уголовным кодексам. Мотивом ее действий была революционная месть за наказание по приказу Трепова идейно близкого ей человека.
Исследователи, положительно оценивающие роль Кони в этом процессе, закончившемся оправданием подсудимой, часто упоминают его студенческую работу 1865 года на степень кандидата прав «О праве необходимой обороны», в которой он фактически и ввел в общественный дискурс идею о необходимой обороне общества от действий государства и его должностных лиц.
Засулич успешно проверила теорию на практике.
По иронии судьбы или по стечению обстоятельств упомянутый труд Кони был опубликован в 1866 году одновременно с романом Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание», внутри которого была также «опубликована» статья студента-юриста Раскольникова «О преступлении», главные мысли которой общеизвестны.
Идеи часто отзываются смертью, в том числе невинных людей.
К слову, дело Засулич не повредило карьере Кони: он стал сенатором и впоследствии даже получил от П.А. Столыпина предложение занять пост министра юстиции, от которого отказался. Его заслуги и качества как знатока права были неоспоримы, что, в свою очередь, не исключало и его заблуждений, вольных или невольных.
Адвокаты в основной своей массе поддерживали оправдание Засулич, а впереди уже маячила революция и полное упразднение их профессионального сословия.
В декабре 1917 года присяжный поверенный округа Омской судебной палаты Гинзберг «покорнейше просил» уже известную нам газету «Знамя революции» разместить решения Совета присяжных поверенных о защите прав и достоинства сословия присяжной адвокатуры.
Газета разместила резолюции Совета мелким кеглем, припечатав их «крупной» статьей товарища Навича.
«Какая потеря! – иронизировал обозреватель над уничтожением сословия присяжных поверенных, – … для времени, когда революционный народ в огне и буре пишет новое право!»

Два ильинских правила

В книге «Путь духовного обновления» Иван Ильин приводит два правила правосознания: соблюдай добровольно действующие законы и борись лояльно за новые, лучшие; освободи себя внутренне посредством добровольного самообязывания и ищи свободы только через закон и под законом.
Под лояльностью (от франц. loi – «закон») философ понимал свободное принятие человеком и свободное вменение закона самому себе.
Правосудие должно верным применением действующего закона охранять правопорядок и защищать исключительную монополию государства на применение силы за нарушение такого закона, а не быть заложником научных или социальных концепций и мнений, от каких заслуженных людей они бы ни исходили.
Потому что грань между обоснованием права общества на необходимую оборону от действий государства до суда улицы и «приговора жителей села Покровское» очень тонка.
Возгласы о том, что судом должна стать улица, всего десять с небольшим лет назад раздавались на этих самых улицах в Москве от лиц, принадлежавших на тот момент к адвокатскому сообществу.
А в соседней Украине, куда ретировались некоторые подобные деятели, не получив успеха в России, совсем недавно разгул самосудов с привязыванием людей к столбам и их публичной поркой достиг запредельных масштабов, перечеркнувших все достижения разума и духа и вновь подтвердивших, что цивилизационная гордость современного человека может быть в один миг замещена беспримерной дикостью, которая всегда прячется рядом с просвещенными умами. Для того, чтобы проявить себя, ей нужно только одно условие – отказ государства от выполнения задачи по удержанию людей от зла.
Власть временщиков, позволяющая своим сторонникам преступать закон, всегда будет следующей в очереди на снос. Каменные страдания свергнутых памятников прежних эпох удовлетворят толпу, прыгающую на развалинах. Молчаливое разрешение государства на уничтожение монументов носит символический характер и вседозволенность, не останавливаясь, идет дальше. А дальше всегда проливается кровь.
Поэтому любая околоюридическая демагогия, идейно облеченная в торжественные одежды и приправленная пафосом борьбы, создает благоприятные условия для узурпации правосудия, отвратительные проявления которой и были описаны классиком в своих дневниках.
«Неужели так уверены в своем долгом и прочном существовании?» – спросит Бунин о большевиках.
Да, Иван Алексеевич, в достаточно долгом для того, чтобы назначить в 1956 году вашей вдове В.Н. Муромцевой, жившей в эмигрантском Париже, персональную пенсию от советского государства.
Долгими события кажутся для одной человеческой жизни, но не для истории, у которой, по словам Книги Экклесиаста, «нет ничего нового», ведь все «было уже в веках, бывших прежде нас».
Дядя Муромцевой – председатель первой Государственной Думы С.А. Муромцев в свое время утратил карьерные перспективы за подписание Выборгского воззвания 1906 года с призывом оказывать пассивное сопротивление власти.
Все оказалось сильно переплетено в этом круговороте идей активной и пассивной борьбы за и против.
Ранее, в 1880 году, Муромцев писал, что «судебное решение невозможно хотя бы без капли творчества».
«Нечего опасаться произвола со стороны судей, – утверждал он. – Мы не улучшим суда, если будем твердить ему о пассивном положении вопреки собственной его природе».
К какому творчеству и к какой активности ни призывали бы Муромцев и Кони, судья должен быть в авангарде тех, кто строго следует двум ильинским правилам правосознания.
Иначе государство рано или поздно будет разрушено.

Идеальное правосудие

Как вспоминал Кони, один из ведущих разработчиков проекта Судебной реформы сенатор Д.Н. Замятнин очень любил ходить пешком.
От Зимнего дворца до Правительствующего Сената идти всего десять минут, если выбрать верную дорогу.
Столько же и до Конституционного Суда Российской Федерации, великолепно подчеркивающего своим расположением в сенатских пространствах преемственность служения закону и справедливости. А из окон Верховного Суда Российской Федерации на улице Поварской хорошо виден дом напротив, где жил, работал и наблюдал автор «Окаянных дней».
Воспитанный с детства на книгах Александра Сергеевича Пушкина, Бунин разделял его мысль о том, что «уважение к минувшему отличает образованность от дикости».
Внимательность, образованность и то самое уважение позволяют не повторять роковых ошибок прошлого и шагать в нужном направлении.
Наше время дано нам не для того, чтобы вновь делиться по революционному признаку, сталкивая и сталкиваясь под царскими, белогвардейскими или советскими знаменами. Современность – не сторона в этом противостоянии, и занимать тот или иной полюс сегодня значит действовать не искусно, а искусственно, все больше запутывая поиск правильного пути и для России, и для отечественного правосудия. Родину не обязательно любить идейно, распаляя внутри общества борьбу убеждений. Ее достаточно просто любить.
Вынесенное в эпиграф высказывание Франца Кафки о том, что «все на свете имеет отношение к суду», как и весь его роман «Процесс» имеет множество читательских интерпретаций, но присутствующий в нем духовный план не почувствовать сложно.
В христианстве Страшный Суд является финалом человеческой истории.
Все на свете, весь материальный мир имеет отношение к суду конца отведенного ему времени, ведь утверждение о бесконечности материи есть не более чем философская фикция, опровергаемая ежедневным опытом.
В обществе людей их суждение может стать определенным финалом для человека и для социальных отношений.
В юриспруденции суд юристов реально или потенциально присутствует везде, где начинает действовать закон.
От того, каким мы мыслим суд, зависит и то, каким он будет.
От того, каким будет суд, зачастую зависит все.
Суд скорый, правый, милостивый и равный – это не идеократическая концепция, а близкая нашему историческому сознанию формула идеального правосудия в том смысле, что высшие правда и милость являют собой характеристики Божественного суда как идеала, трансцендентного миру.
Юристы империи создали эту формулу.
Февралисты горячо говорили о восстановлении основных положений Судебных Уставов и даже по своему обыкновению учредили специальную комиссию по этому вопросу, чтобы по словам А.Ф. Керенского «поднять правосудие на недосягаемую высоту».
Большевики были скромнее в выражениях, но свой народный суд также видели антиподом медлительности, неправды, жестокости и неравенства – эпитетов, которыми они наделяли прежний суд.
Нам же сегодня нужно всерьез и вновь объединиться вокруг Формулы Александра, чтобы вместе строить ту самую хорошую действительность, которую век назад безнадежно высматривал Иван Бунин из окна своей квартиры на Поварской.

Только когда человек скрупулёзно

следует законам общества, он

в состоянии судить о том, какие

из законов хороши и справедливы,

а какие несправедливы и порочны.

Махатма Ганди

В 1955 году премьер-министр Индии Джавахарлал Неру посетит Советский Союз.
«Мне очень понравились ваши обширные просторы и ваш степной ветер, который меня освежил. Вы смелые и сильные люди», – скажет он, объезжая алтайскую целину в сопровождении своей дочери Индиры Ганди.
«Хинди руси бхай бхай» (индийцы и русские – братья), – прозвучит в том же году на митинге в Бангалоре от руководителя советского государства Никиты Хрущева.
Почти за полтысячи лет до этого тверской купец Афанасий Никитин под именем Ходжи Юсуфа сойдет с корабля на берег полуострова Индостан, став не только первым в истории русским, но и первым европейцем, добравшимся до Индии морским путем.
В замечательном советско-индийском фильме «Хождение за три моря», мастерски воплощая образ Афанасия Никитина, Олег Стриженов показывает нам человека любопытного и бескорыстно стремящегося познать новое и неизведанное.
Именно таким на протяжении всех этих веков будет тяготение Руси-России к Индии, которая своим могучим мистическим настроением и загадочной харизмой всегда влекла русского человека, созвучно отзываясь в нем трепетным отношением к традиции и сакральности.
И при Афанасии Никитине, и при Петре I, писавшем письмо Великому Моголу об установлении дипломатических и торговых отношений между Россией и Индией, и при Павле I, чей трагически сорвавшийся Индийский поход должен был положить конец британскому владычеству, и при многих других правителях вплоть до настоящего дня Индия являлась для нас другом, у которого всегда было чему поучиться.
Например, искусству правосудия как умению управлять и править, применять право и правила.
Именно этим вопросам был посвящен третий отдел древнеиндийского политико-экономического трактата «Артхашастра» (Наука о государственном устройстве).
В нем есть такие замечательные строки: «Судьи должны вершить дела, рассматривая их честным образом, они во всех случаях должны быть беспристрастными, заслуживать доверия и благожелательно относиться к людям».
Этому тексту более двух тысячелетий. А ведь как лаконично и непротиворечиво древнеиндийский законодатель высказался об идеале образа и личности судьи.
Собственные, одни из древнейших в мире традиции суда и управления в Индии прошли через множество трансформаций, впитав на этом пути полезное и новое, но сохранив при этом свое правовое достояние – исконное, принадлежащее многогранной индийской культуре.
Современная судебная система Индии создавалась с учетом британского опыта и с постепенным эволюционным переходом от сложившегося к середине XX века англо-индусско-мусульманского правового конгломерата к суверенной правовой системе.
Основы для нее были заложены в Конституции, значительный вклад в разработку и принятие которой внесли два великих национальных лидера – Махатма Ганди и Джавахарлал Неру. Примечательно, что оба они были юристами и имели опыт работы в судах.
Махатма Ганди получил образование в Школе права Лондонского университета.
Этот период талантливо описан всего в четырех строках авторами русскоязычного сайта gandhi.ru: «4 сентября 1888 г. уехал в Лондон изучать право, 12 января 1891 г. сдал экзамен по праву, 10 – 11 июня 1891 г. получил адвокатскую лицензию и вошёл в состав Высокого Суда, 12 июня 1891 г. отправился на корабле на родину».
Интересные воспоминания оставил Ганди о своем первом адвокатском опыте в судах Бомбея, которыми делится с нами вышеупомянутый источник: «Мой дебют состоялся в суде по мелким гражданским делам. Я выступал со стороны ответчика и должен был подвергнуть перекрестному допросу свидетелей истца. Я встал, но тут душа моя ушла в пятки, голова закружилась, и мне показалось, будто помещение суда завертелось передо мной. Я не мог задать ни одного вопроса. Судья, наверное, смеялся, а адвокаты, конечно, наслаждались зрелищем… Я стыдился самого себя и решил не брать никаких дел до тех пор, пока у меня не будет достаточно мужества, чтобы вести их».
Это искреннее признание в очередной раз подчеркивает простоту и человечность Ганди. Кто-то, прочитав эти строки, вспомнит собственный профессиональный дебют, а кому-то они подскажут, что главное – никогда не отчаиваться и идти вперед, извлекая опыт из любой ситуации.
В 1891 – 1893 годах Ганди был адвокатом в Бомбее. В 1893 – 1914 годах работал юристом в Южной Африке, в том числе занимался адвокатской деятельностью в Верховном Суде Трансвааля.
Отмеченный исторической связью с личностью Ганди, Высокий Суд Бомбея в 1962 году праздновал свой столетний юбилей.
История государств, как история человеческих сообществ и отдельных людей бывает наполнена этапами качественного развития и стагнации, падениями и взлетами, неудачами и достижениями. Неоднородность этого пути не повод для обновления хронологии, для искусственного омоложения сроков существования государственных институтов.
Поэтому индийский путь отсчета «жизни судов» от момента их появления еще в Британской Индии впечатляет своей цельностью.
Структура и система, созданная в результате принятия в 1861 году Закона о высоких судах штатов, не была разрушена после обретения Индией независимости. Она использовалась индийцами, наполнялась новым содержанием, постепенно изменялась с течением времени.
В день своей трагической гибели, 30 января 1948 года, Ганди, которого к этому времени знали, читали и слушали сотни миллионов людей по всему миру, корректировал проект предложений для Конституции, написанный прошлой ночью.
Этот документ впоследствии стал известен как его Последняя Воля и Завещание нации.
Воплощал в жизнь и обеспечивал принятие Конституции Индии, работал над ней будущий первый премьер-министр Индии Джавахарлал Неру.
Выпускник юридического факультета Кембриджского университета Неру в 1912 года занимался адвокатской деятельностью в Высоком Суде Аллахабада.
Этот суд, наряду с Высокими Судами Бомбея (Мумбаи), Калькутты (Колкаты) и Мадраса (Ченнаи), имеет самую долгую судебную историю.
Он был основан в родном городе Джавахарлала Неру и его дочери Индиры Ганди Аллахабаде (с 2018 года – Праяградж) в 1866 году.
«Суд со славной историей», – так назвала его в недавней статье старейшая англоязычная газета страны The Times of India.
Примечательно в нем то, что он является высшим судом штата Уттар-Прадеш, столица которого расположена в другом городе – Лакхнау, что не очень характерно для Индии.
В 1857 году Лакхнау был одним из мест ожесточенных сражений в ходе восстания сипаев, завершившего правление Британской Ост-Индской компании.
С 1920 года Лакхнау заменил Аллахабад в качестве столицы Соединенных провинций Агра и Ауд, которые в 1948 году были преобразованы в штат Уттар-Прадеш.
Однако главный судебный орган штата остался в Аллахабаде, а в Лакхнау до настоящего дня действует постоянное судебное присутствие Высокого суда Аллахабада (Lucknow bench) для рассмотрения дел провинции Ауд.
В год смерти Ганди был открыт Высокий Суд в штате Орисса (с 2011 года – Одиша) и Высокий Суд Ассама и Нагаленда (с 1971 года – Высокий Суд Гувахати).
В оформлении этих мероприятий еще участвовали британские власти, но независимость Индии уже была провозглашена.
Вдохновленная Ганди и деятельно им поддерживаемая на протяжении всей жизни борьба за независимость Индии увенчалась принятием в 1949 году Конституции.
Статьей 124 Конституции был учрежден Верховный Суд Индии как высшая судебная инстанция страны, заменившая в качестве апелляционного суда располагавшийся в Лондоне британский Судебный комитет Тайного совета, который был верховным судом для Индии в колониальный период.
Верховный Суд Индии, помимо апелляционного пересмотра судебных актов нижестоящих судов, был наделен функциями конституционного контроля в нормативно установленных формах, в его юрисдикцию вошли споры между правительством Индии и штатами, а также между штатами, осуществление ряда иных функций, включая изменение подсудности дел.
Широта полномочий Верховного Суда Индии выражается в его праве дать разрешение на апелляционное обжалование любого акта, вынесенного любым судом или трибуналом на территории Индии, за исключением военных судов и трибуналов.
При этом правовые позиции Верховного Суда Индии обязательны для всех судов на территории страны.
В отличие от созданного в 1949 году Верховного Суда Индии, высокие суды штатов уже существовали к моменту принятия Конституции, получив в ней надлежащее конституционное закрепление и соответствующий статус.
В частности, в статье 227 Конституции была установлена руководящая функция высокого суда штата по отношению ко всем нижестоящим судам, за исключением военных судов и трибуналов.
Высокий суд может требовать отчеты от таких судов, устанавливать и публиковать общие правила и предписания, регулирующие их практику и процессуальную деятельность, а также организацию делопроизводства.
Такие широкие полномочия высоких судов позволяют им самостоятельно регулировать организацию судебной власти внутри штата.
Интересной особенностью является то, что высокий суд может распространять свою юрисдикцию на несколько штатов и (или) союзных территорий, осуществляя свою деятельность с помощью системы постоянных судебных присутствий.
Во время принятия Конституции высоких судов было девять, сегодня их число выросло до двадцати пяти.
Последние три высоких суда были образованы в 2019 году, и этот процесс нельзя считать завершенным.
На входе в Высокий Суд Ориссы рядом со скульптурным изображением Ганди расположен щит с его словами: «Я не буду бояться никого на земле. Я буду бояться только Бога. Я ни к кому не буду питать неприязни. Я не потерплю несправедливости ни от кого. Я буду бороться с ложью правдой, и, сопротивляясь лжи, я перенесу все страдания».
Следуя этим заветам, помня собственные историю и традицию, высокие суды штатов продолжают высокую миссию, свободно творя право и осуществляя правосудие на своей земле.

Мэнсунь-ши назначил Ян Фу судьей.

Ян Фу обратился за наставлением

к Цзэн-цзы. Цзэн-цзы сказал:

– Высшие утратили свой Дао-Путь,

простой народ отшатнулся от них

и совершает проступки.

Когда будешь судить их, проявляй

сочувствие и не возгордись собой.

Конфуций

Третий век до нашей эры. Архимед размышляет над природой вещей, Птолемей II строит Александрийский маяк, скифы идут на Согдиану, а римляне делают первые шаги в вековой борьбе за разрушение Карфагена.
Все исполнится. Согдиана будет захвачена, и Карфаген, как этого долго желал сенатор Марк Порций Катон, будет разрушен. Но ведь и Александрийский маяк будет построен, и первые законы гидростатики открыты знаменитым жителем Сиракуз.
Война сменяет мир, отрицание сменяет отрицание, а противоположности пребывают в редком единстве и в абсолютной борьбе.
Таковы череда жизненных этапов и цикличность развития. Таков путь Дао, примиряющий возможное и невозможное, высшее и низшее, предшествующее и последующее.
Автор «Дао дэ Цзин» (Канона Пути и благодати) Лао Цзы не читал созданные в середине V века до н.э. Законы Двенадцати таблиц. Скорей всего, как и Конфуций, он умер раньше, чем они появились. Хотя, если бы отцы китайской философии и жили в одно время с децемвирами, опубликовавшими первый письменный источник права Древнего Рима, то вряд ли ознакомились бы с ним. Китай был устремлен в себя, в созерцание собственной поднебесной жизни.
Конфуций писал: «Благородный муж думает о морали; низкий человек думает о том, как бы получше устроиться. Благородный муж думает о том, как бы не нарушить законы; низкий человек думает о том, как бы извлечь выгоду».
Китайская мудрость не рассматривала порядок и управление через призму писаных законов, как это происходило на западных окраинах Евразии.
Всеобщий закон Дао определял и бытие, и сознание.
«Если руководить народом посредством законов и поддерживать порядок при помощи наказаний, народ будет стремиться уклоняться (от наказаний) и не будет испытывать стыда. Если же руководить народом посредством добродетели и поддерживать порядок при помощи ритуала, народ будет знать стыд и он исправится», – гласит главная книга конфуцианства «Лунь Юй» (Суждения и беседы).
Ритуалы («ли»), о которых говорит Конфуций, суть правила, устанавливающие гармоничные отношения между людьми.
Страной, по словам Лао Цзы, управляют с помощью праведности. Добродетель и истина – вот главные принципы и основы верного управления и суда.
Если верно следовать своему дао и соблюдать ли, можно обойтись и без законов – последнего средства регулирования отношений между людьми, которое кажется таким ясным и привлекательным, но своим механическим характером похищает трансцендентность сущего и не обеспечивает необходимую гармонию.
Но люди несовершенны, а значит, закон в его чисто позитивистских формах существовал и применялся в обществах Древнего Китая.
Авторы трактата «Вёсны и осени господина Люя (Люйши чуньцю)», ведущие повествование от имени канцлера Царства Цинь Люй Бувэя, жившего в III веке до н.э., рассказывают про царство Чжэн, где в VI веке до н.э. правил Цзы-чань, издавший первый в истории Китая письменный свод уголовных законов.
Текст уголовного уложения был отлит в бронзе, и каждый подданный мог свободно ознакомиться с ним. Познание законов народом привело к росту судебных дел, появились адвокаты и толкователи норм, вследствие чего время Цзы-чаня вошло в историю как «эпоха сутяжничества».
Увидев такие последствия, Цзы-чань запретил писаные законы, но столкнулся с серьезной оппозицией в лице чиновника Дэн Си, который уже на профессиональной основе занимался их толкованием. На каждый очередной запрет правителя чиновник находил реакцию, которая не попадала под действие этого запрета. Началось противостояние двух полярных систем правопонимания, в ходе которого множились как запреты, так и ответы на них.
«От этого стало окончательно непонятно, что – можно, что – нельзя по закону. Когда же неизвестно, что – можно, что – нельзя, награды и наказания ведут к тому, что, чем строже наказания, тем больше смута. Это ставит государство в безвыходное положение», – заключает Люй Бувэй и подводит итог этому противостоянию нравственным выводом о том, что «спор в пренебрежении правдой – ложен, познания в пренебрежении правдой – фальшивы. Народ, приверженный лжи и фальши, привержен тому, за что карали прежние царя. Ведь именно здравый смысл – критерий правды и неправды».
Согласно сочинению «Ле-цзы» Дэн Си дошел до того, что «высказывал суждения, противоречащие друг другу, а потом выдвигал бесчисленные доказательства их истинности». Так что софистика процветала не только в древнегреческих полисах, но и в областях Древнего Китая.
Цзы-чань прекратил этот спор, казнив Дэн Си. Сделал он это по закону или по праву власти, история умалчивает.
Законы возникали и исчезали, менялось отношение к праву и формам его существования.
На путях нормотворчества в эпоху Сражающихся царств (Чжаньго) в Китае даже сформировалось течение школы легистов (законников), отличившихся не только развитием законодательства, но и крайней строгостью и даже жестокостью принимаемых норм.
Но если были законы, значит, были и судьи, умеющие их применять.
Каково же было их призвание, их высший ценностный ряд?
Люй Бувэй приводит в качестве примера слова Гуань Чжуна, признанного основоположника легизма и автора высказывания: «Законы – отец и мать народа».
Обратившись к правителю с представлением о назначении чиновников, Гуань Чжун сказал: «Разбирать судебные дела так, чтобы всегда соблюдалась справедливость, не казнить ни одного невинного и не опозорить ни одного невиновного – в этом мне не сравниться с Сюань Чжаном, поэтому я прошу вас сделать его верховным судьей».
В другом месте Люй Бувэй пишет: «Правитель говорит не из любви к рассуждениям, и ученый спорит не из любви к словам. Один говорит только то, что соответствует законам жизни; другой спорит только о том, что для него безусловно справедливо. И потому стоит заговорить о долге, как цари, правители и большие люди устремляются к исполнению законов, а судьи и простой народ вступают на стезю долга. Когда же истина закона и долга воссияет во всей красе, тогда умелые в мятежах, разврате и разбое оказываются не у дел. Мятеж, разврат и разбой противоположны закону и долгу. Не может быть, чтобы обе эти противоположности существовали одновременно друг с другом».
Справедливость и долг. Они влекут людей к исполнению законов, рождая истину для всех, от царя до крестьянина.
В другом месте книги «Вёсны и осени господина Люя» рассказывается о человеке, верном долгу, который донес начальству, что его отец украл барана.
«Власти схватили отца и приговорили его к наказанию. Тогда верноподданный стал просить, чтобы наказание было применено к нему, и обратился к судье со словами: «Отец украл барана, и я донес об этом. Разве этим я не доказал свою благонадежность? Когда отца приговорили, я просил, чтобы наказали вместо него меня. Разве этим я не доказал свою почтительность? Но если наказывать за благонадежность и почтительность, то разве останутся в стране невиновные?» Узнав об этом случае, чуский царь велел дело прекратить.
Когда же об этом услышал Конфуций, он произнес: «Вот это благонадежность, даже странно! Отец у него один, а прославился он дважды».
Из этой истории Люй Бувэй очень по-конфуциански заключает, что «чем благонадежность верного долгу, лучше уж никакой благонадежности вообще...».
Воспитанный Люй Бувэем основатель Династии Цинь и ее первый император Цинь Шихуанди завершил двухсотлетнюю эпоху Сражающихся царств и в III веке до н.э. начал строить Великую Китайскую стену. После его смерти легизм уступил место конфуцианству. Дао продолжало свой путь.
В истории Китая осталось несколько судей, образ которых был сохранен через века в наилучшем сочетании всех необходимых для этой службы качеств.
Это, например, живший в VII веке н.э. судья и канцлер Ди Жэньцзе.
Средневековый китайский роман «Знаменитые дела судьи Ди», переведенный на английский язык нидерландским востоковедом Робертом Хансом ван Гуликом, рассказывает нам о добродетели и мудрости судьи Ди.
Известно, что в начале судебной карьеры в течение одного года судья Ди рассмотрел более 17 тысяч накопившихся в храме Дали судебных дел, ни по одному из которых впоследствии не поступило жалобы.
Символом правосудия и справедливости стал судья XI века Бао Чжэн, чья реальная жизнь продолжилась в китайских легендах под именем Владыки Бао или Бао-гуна, одного из судей загробного мира.
Беспристрастность, бескорыстие и строгость Бао Чжэна, особо заметные в борьбе с коррупцией, стали его главными характеристиками.
Его неофициальные титулы «Правосудие Бао», «Железное лицо правосудия», «Чиновник чище воды Хуанхэ» были присвоены ему непосредственно народом, видевшим в его проявлениях лучшие качества судьи.
Таким же прославленным был и живший в XIII веке автор трактата «Си юань цзи лу» (Собрание отчетов о снятии несправедливых обвинений) судья Сун Цы, который также является создателем первой в мире систематической работы по судебной медицине.
В XIV веке к власти в Китае пришла Династия Мин, в период правления которой произошли первые контакты русских с китайцами.
В 1618 году перед железными воротами Великой Китайской стены стоял томский казак Иван Петлин со спутниками, возглавляя первую русскую официальную делегацию в Китай.
Полученный у монгольской княгини Манчикатут пропуск позволил им беспрепятственно пройти до самого Пекина.
Древний китайский символ правосудия – единорог Сечжи, по легендам, живущий на северо-востоке империи, хотел бы поддеть их своим справедливым рогом, но было не за что. А он, как никто, был способен отличать истину от лжи, добро от зла и распознавать правого и виноватого.
В городе, названном в русской летописи Широкалга (современный Чжанзцякоу), казаки узнали, что «за татьбу у них вешают, а за разбой на кол сажают и головы секут».
Это были законы Династии Мин, состоящие преимущественно из норм уголовного права.
Любопытные казаки шли на юг с дружественными грамотами первого царя новой династии Михаила Романова к неизвестным властителям неизвестных народов.
В Срединном государстве они встретили чистый, ухоженный, богатый и многолюдный, самодостаточный мир, живущий и торгующий по собственным правилам и не нуждающийся во внимании извне.
Император Ваньли, как объяснили казакам, не посылает послов к русскому царю, потому что у него, императора, все есть.
Однако он направил царю Михаилу китайскую грамоту, расшифрованную спустя 56 лет уже при его сыне Алексее Михайловиче дипломатом Николаем Гавриловичем Спафарием, чему обязано появление в русском языке соответствующего фразеологизма. Именно Спафарий откроет в 1675 – 1678 годах новую страницу в русско-китайских отношениях, возведя их на уровень официальной дипломатии.
Потом будет много изменений: и в Китае, и в России, очень похожих. Будет падение царств и почти одновременное исчезновение правивших императорских династий, искреннее принятие революционных идей, освобождение от иностранных интервентов и захватчиков, построение общества и государства на принципах социализма, отстаивание внутреннего и внешнего суверенитета в непрерывном доброжелательном взаимодействии со всем миром на принципах взаимного уважения и взаимной выгоды.
Мао Цзэдун в своем философском труде «Относительно противоречия» отмечал, что универсальность и уникальность противоречий имеют как различия, так и общее, они преобразовывают друг друга при определенных условиях.
В противоречиях и в их преобразовании рождалось новое государство –Китайская Народная Республика, которая была провозглашена 1 октября 1949 года.
С этой же даты берет свое начало Верховный Народный Суд – главный суд Китая.
Его возглавил в качестве первого председателя Шэнь Цзюньру, на смену которому пришел Дун Биу.
Первые руководители высшей судебной инстанции Китая были не только видными юристами, но и входили в разные периоды в руководящий состав государства, стоя тем самым у истоков становления народной республики.
Воссоединение 1990-х годов по принципу «Одна страна – две системы» вернуло в состав КНР бывшие некогда колониальными владениями европейских держав Гонконг и Макао, которые теперь имеют статус специальных административных районов страны.
Изначально основанные первая на английском, вторая – на португальском праве, судебные системы Гонконга и Макао в настоящее время завершают рассмотрение всех судебных дел на уровне своих высших судов – апелляционных судов последней инстанции.
При этом они, естественно, уже не имеют какой-либо процессуальной связи с бывшими метрополиями, обогащая своей спецификой общекитайское судебное пространство.
Эволюция судебных систем КНР и входящих в его состав Гонконга и Макао представляет собой интереснейший пример, когда в современном мире без какого-либо внешнего воздействия внутри одной страны гармонично соприкасаются разные правовые семьи, строя общее будущее на понятных для китайского общества и государства принципах сосуществования.
Рассуждая о возможности использования законов прежних царей, Люй Бувэй писал, что все они «создавались к определенному случаю».
Закон, по его мысли, актуален, только если ситуация, для которой он создан, существует одновременно с этим законом.
Отбрасывая законы, не применимые к текущему моменту, Люй Бувэй призывает при этом подражать тому, чем прежние авторы руководствовались при выработке законов.
«Чем же руководствовались при выработке законов прежние цари?» – задает вопрос Господин Люй, и отвечает: «Они ориентировались на людей. Но ведь и мы такие же люди. Поэтому, зная себя, можно узнать и другого человека. Изучая современность, можно узнать и древность. Древность и современность едины. Разве другой не таков же, как я? Те, кто овладел дао, более всего ценят способность по близкому судить о далеком, по современности судить о древности, по видимому судить о невидимом».
«Великий путь Дао ведет к общему благоденствию Поднебесной», – сказано во втором томе сборника «Си Цзиньпин о государственном управлении».
А еще, по словам китайского лидера, сегодня стоит серьезным образом изучать современные китайские толкования изречений Конфуция и комментарии к «Лунь Юй».
Китай, шагая в ногу с современностью и порой даже опережая ее, не забывает своей древности и следует Великому пути Дао, который предназначен и для должного правосудия – справедливого и стремящегося к истине.

Каждый из нас должен задаться

вопросом: сделал ли я все от

меня зависящее, чтобы обеспечить

стабильный мир и процветание

в моем городе, в моей стране?

Нельсон Мандела

В Южно-Африканской Республике три столицы: Претория, Блумфонтейн и Кейптаун.
В них в той же последовательности рассредоточены исполнительная, судебная и законодательная власть.
Современная провинция Западный Кейп была именно тем местом, с которого европейцы начали освоение юга Африки. Перекресток путей, через который проходил единственный европейско-азиатский водный маршрут, впервые был открыт неутомимыми португальцами. В 1488 году Бартоломео Диаш, лорнируя берег, сказал: «Cabo das Tormentas» (Мыс Бурь) и продолжил путь в заветную Индию. «Cabo da Boa Esperança», – уточнил португальский король Хуан II после триумфального возвращения Диаша, – «Мыс Доброй Надежды назовем мы его, ведь он открыл нам путь в заветную Индию».
Следующие двести лет юг Африканского континента почти не тревожили. Но на каждую добрую надежду найдется злая.
Дружелюбные люди Сан – обитатели пустынь Намиб и Калахари, тысячи лет жившие без страха и упрека, не праздновали победу Нидерландов в восьмидесятилетней войне за независимость от Испании. Не могли они оценить и основание в 1652 году, через четыре года после этой победы, гражданином Голландской Республики Яном ван Рибеком города и порта Капштадт (современный Кейптаун).
В «щелкающем» языке Сан вообще не было слова «победа», потому что они ни с кем не соревновались и не воевали. Они могли «победить» только муравьев, саранчу или антилопу и лишь в той мере, в которой это было необходимо, чтобы накормить семью. Именно в мере, которой по живущему в их душах божественному неписаному закону они измеряли свои потребности. Нельзя брать от природы больше, чем тебе нужно сейчас. Если потом будет сложно добыть пропитание, нужно перетянуть живот лиановидным растением и снова искать добычу одного дня.
Не было в их языке и понятия частной собственности, поскольку не было самого явления таковой. Соответственно, не нужен был закон в его западном понимании.
Помимо народа Сан, территорию современного ЮАР населяли десятки других самобытных сообществ. Были ли законы у них?
Плененный англичанами верховный правитель зулусов Кетчвайо, отвечая в 1881 году на утверждение специальной комиссии по законам и обычаям туземцев о том, что у них не существовало закона, а властвовала лишь воля «деспотичного короля», сказал: «...король проводит совещания с вождями... Они издают закон. Правитель не может принять закон без согласия вождей... и нет в Зулуленде человека, который бы не знал закона».
Ценности и традиции аборигенных жителей Южной Африки охранялись и регулировались обычным правом, которое и без вмешательства извне прошло бы необходимую цивилизационную эволюцию.
Однако история шла другим путем. С XVIII века на этих землях продолжалось непрерывное противостояние европейцев с коренными народами и между собой в борьбе за чужие территории и ресурсы.
В 1853 году, когда в одну из бухт Капской колонии Саймонсбей пришвартовался русский военный парусник «Паллада», разнообразие и многочисленность представителей Старого Света на окраине африканского континента могли удивить любого.
Например, такого необычного пассажира «Паллады», как Иван Александрович Гончаров.
Создатель самого «ленивого» персонажа отечественной классики – Ильи Ильича Обломова – оказался первым русским писателем, обогнувшим земной шар по водам мировых океанов, являясь в этом смысле совершенным антагонистом своего литературного протеже.
Результатом поездки стала книга очерков «Фрегат Паллада», рассказывающая нам об этом удивительном путешествии, в которой впервые на русском языке было поведано о жизни Капской колонии, уютно притаившейся на южных форпостах Ойкумены, смотрящих на тысячемильные воды, отделяющие нас от Антарктических берегов.
«Становилось, однако, жарко; надо было отправляться к минеральным источникам и прежде еще заехать к Аесюеру, судье, с визитом. Барон, Посьет и Гошкевич поехали верхом, а мы в экипажах», – запишет в дневнике Гончаров.
К какому же судье собирался заехать классик? Конечно, к английскому. Ведь в начале XIX века англичане забрали у голландцев власть над Капской колонией.
На смену римско-голландскому континентальному праву пришло островное – английское.
Описание самой встречи с судьей Аесюером не вошло в путевые заметки писателя, однако из них мы знаем, что он был magistrate.
Магистратские суды, созданные англичанами, были судами низшего уровня, рассматривавшими споры в пределах соответствующих судебных районов.
Как и мировые судьи в Российской империи, судьи магистратов проводили выездные сессии, тем самым периодически объезжая вверенные им участки. Такая же практика была и у вышестоящих окружных судов. Большие пространства требовали мобильного правосудия.
Гончаров отмечал успехи англичан в деле освоения и обустройства Капской колонии. С этим сложно поспорить. Они при желании, действительно, умеют навести британский уют и везде оборудовать милый уголок Англии. Местами это получалось весьма симпатично.
Начали они обустраивать и правовую систему английского типа, отличавшуюся от используемой голландцами римско-голландской на уровне правовых семей.
Декретов о немедленной замене римско-голландского права на английское никто не выносил, однако тенденция была понятна.
Не желая поддаваться ползучей английской ассимиляции, большая часть голландцев-фермеров, именуемых бурами (от нидерл. boer - крестьянин) двинулась на северо-восток, в переселенческий поход, названный Великим треком.
Буры, отличавшиеся сосредоточенным на себе и на земле религиозно-патриархально-аграрным стилем, ушли из Капской колонии спокойно, не желая под натиском цивилизационно активных англичан терять свои язык, веру, традиции, а также право и принципы управления.
Перейдя через реку Вааль, буры основали государство Трансвааль со столицей в Претории, а южнее расположилось бурское Оранжевое Свободное государство со столицей в Блумфонтейне.
Система римско-голландского права была отменена в Нидерландах еще в 1809 году с введением Кодекса Наполеона, однако оберегалась бурами в своих независимых государствах.
Эта система, созданная на основе Дигест Юстиниана, римского и канонического права и, собственно, голландского местного законодательства, насыщенная идейно такими столпами юриспруденции, как Гуго Гроций, по меркам бурной кодификации, проходившей в XIX веке в европейских странах романо-германской правовой семьи, выглядела весьма статично и консервативно.
Развивая свое право, Республика Трансвааль и Оранжевое Свободное государство приняли «белые» конституции, традиционно поражающие в правах местное коренное население, и некоторое время самобытно развивались в русле континентальных правовых устоев.
Обнаружение на землях бурских государств крупных алмазных и золотых месторождений предопределило две англо-бурские войны, по итогам которых все территории вместе с жителями вошли в состав Британской империи.
Открытый в 1877 году в Претории Верховный Суд Республики Трансвааль будет упразднен англичанами в 1902 году, и тогда же основан Верховный Суд Трансваальской колонии, не сменивший своего адреса.
С созданием англичанами в 1910 году Южно-Африканского союза в Блумфонтейне будет открыт единый Верховный Суд, а верховные суды вошедших в союз четырех колоний, включая Трансваальскую, получат статус судебных палат Верховного Суда.
В монументальном здании Дворца правосудия в Претории будет проходить самый известный судебный процесс в истории страны – «Суд в Ривонии» (Rivonia Trial), получивший название по месту ареста в пригороде Йоханнесбурга Нельсона Манделы и других лидеров Африканского национального конгресса.
В 1964 году Нельсон Мандела будет приговорен к пожизненному заключению, из которого отбудет 27 лет.
В заключительной судебной речи он скажет: «На всю жизнь я посвятил себя борьбе за африканский народ. Я боролся против доминирования белой расы, и я боролся против доминирования черной расы. Я хранил в душе идеал свободного демократического общества, в котором все люди живут в гармонии и обладают равными правами. Это идеал, которого я стремлюсь добиться и до которого я надеюсь дожить. Но если потребуется, то за этот идеал я готов умереть».
По окончании долгого и трагического периода апартеида страна вступит на совершенно иной путь развития.
«В смирении перед Всемогущим Богом», – с этих слов начнется Конституция ЮАР 1996 года, провозгласившая равенство мужчин и женщин и людей всех рас и признавшая официальными 11 языков, среди которых: английский, африкаанс, венда, зулу, коса, южный ндебеле, свати или свази, сесото или южный сото, северный сото или сепеди, тсвана, тсонга и южноафриканский жестовый язык.
Конституция заложила новые принципы управления и правосудия, установив существующую сегодня судебную систему страны.
Верховный Апелляционный Суд, который также называют Апелляционной палатой, будет открыт в Блумфонтейне, получившем статус судебной столицы ЮАР.
Нижестоящими по отношению к Верховному Апелляционному Суду выступают судебные палаты Высокого Суда, расположенные в девяти провинциях страны.
Судебная палата столичной Провинции Гаутенг располагается в вышеупомянутом историческом здании дворца правосудия в Претории.
А на нижнем уровне судебной системы по-прежнему расположены те самые magistrates – мировые судьи, в гости к одному из которых так спешил попасть И.А. Гончаров.
На вершине всей судебной системы находится основанный в 1994 году Конституционный Суд ЮАР, являющийся высшей судебной инстанцией страны и органом конституционного судебного контроля.
С 1 сентября 2024 года главой Конституционного Суда ЮАР и судебной власти страны впервые в истории стала женщина – Мандиса Мюриэль Линделва Майя.
На одной из стен Конституционного Суда ЮАР выгравирован последний параграф судебной речи Нельсона Манделы об его идеале.
Юрист, заключенный, общественный лидер и первый президент новой Южно-Африканской Республики – он прошел через многие испытания, чтобы воплотить в жизнь мечту о суде, который стал бы равным для равных – для всех людей, независимо от их пола, расы и национальности.